И вот она вспомнила о кажущемся любой женщине единственно возможном способе надежно привязать его к себе.

По ее замыслу они должны были пожениться в ближайшие месяц-два, а потом она сумела бы объяснить миф о ребенке.

Маркиз надел вечерний фрак и подошел к Жасмин.

Она раскрыла ему объятия, но он понимал, что если сейчас наклонится и поцелует ее, то уже не будет в силах оторваться от этой сладкой отравы.

Он просто поцеловал протянутые ему прекрасные руки и сказал:

— Береги себя, Жасмин.

— Ты будешь обо мне думать, милый? — спросила она. — Знай, что я буду считать часы до нашей встречи.

Ничего не ответив, чуть не бегом маркиз направился к двери.

Жасмин крикнула ему вдогонку:

— Подожди! Я хочу тебе еще кое-что сказать!

Но дверь за ним закрылась прежде, чем она успела договорить. Она услышала звук его удаляющихся шагов.

Как только он показался в дверях, лакей вскочил со своего места, чтобы открыть дверцу экипажа.

В отличие от многих людей своего круга, маркиз был необыкновенно тактичен со слугами.

Он всегда расстраивался, когда слугам и лошадям приходилось ждать его подолгу.

Как только он сел в экипаж, лакей накрыл его колени теплым пледом.

Маркиз почувствовал себя загнанным зверем в облаве, которому чудом удалось вырваться из лап и когтей гончих.

Он и представить себе не мог, что Жасмин Кейтон пойдет на такое и попытается привязать его к себе с помощью старой как мир уловки.

Если бы не мать Гарри Блессингтона, его положение сейчас было бы безнадежно.

Ему пришлось бы жениться на Жасмин.

Конечно, в глазах закона маркиз остался бы безупречен, ведь Жасмин была замужем и, следовательно, новорожденный считался бы ребенком лорда Кейтона.

Но Рейберн был до мозга костей джентльменом и не счел бы себя вправе просто «умыть руки». Ведь если бы он так поступил, ему самому было бы стыдно за свое недостойное поведение.