Круто повернувшись, он быстро зашагал прочь из зала. Вслед ему летели ее возмущенные крики.

— Глупец! Ты ведь обрекаешь дом Челано на вымирание! — Трясущимися руками она нащупала свою палку и поковыляла за ним вслед. Ох, как же она сожалела о том, что не отравила Элену, когда у нее еще были силы и возможности — не было бы сейчас этой жуткой стычки. — Торризи еще восторжествуют, вот увидишь!

В коридоре на пути Филиппо возникла Лавиния.

— Вот что, — обратился он к ней, — забирай отсюда эту старую каргу и выметайся вместе с ней отсюда! И чтоб ноги ее здесь не было больше!

Когда через несколько секунд раздался истошный вопль Лавинии, что мать лежит на полу без чувств, Филиппо даже не обернулся. А когда ему доложили, что у синьоры еще один удар, он просто холодно осведомился, жива ли она. Когда ему сказали, что жива, он не изменил своего решения, которое незадолго до этого высказал сестре. И вот синьору Челано выносили из этого дворца на руках. Ей не суждено было вернуться сюда. Последний удар доконал ее окончательно — речь ее стала неразборчивой, у нее отнялась вся левая половина тола, но глаза по-прежнему не утратили своего злобного блеска, когда она лежала в гондоле на подушках, которые заботливо подкладывала ей под голову ненавистная ей невестка, которую она так и по сумела отравить. Вернувшись во дворец, Элена дрожала и нервно ломала пальцы — ей показалось, что блеск глаз синьоры Челано был злорадным блеском победительницы.

Мариэтта очень опечалилась тем невидимым барьером, который возник между ней и Доменико с тех пор, как он вернулся в Венецию.