Сэр Ричард вернулся домой в большом возбуждении.

– Послушай, что я сделал для тебя, Джон! – воскликнул он. – Теперь твоя очередь.

– Да, теперь моя очередь, – торжественно ответил мальчик.

Джейн внимательно смотрела на них, гадая, что все это значит. Но не потребовала объяснения, ибо в этом не было никакой необходимости. Она была счастлива, потому что был счастлив ее отец; и она видела в Джоне ту глубокую внутреннюю сосредоточенность, которую уважала, хотя и не могла разделить ее с ним.

Только когда они остались вдвоем, отправившись к конюшням, Джейн спросила:

– Случилось что-то хорошее, не так ли? Он кивнул, но ничего не сказал, потому что не хотел, чтобы его слышали конюхи.

И, лишь выехав на расцвеченную клевером лужайку, объяснил:

– Теперь я человек со средствами. Состояние моего отца будет возвращено нашей семье.

– Джон… это значит, что ты уедешь?

Он улыбнулся, заметив в ее глазах страх:

– Если бы я уехал, то все равно вернулся бы. Ты же знаешь, Джейн, не правда ли, что когда мы повзрослеем, то поженимся?

– Да, Джон, – откликнулась она.

– Тогда ты будешь счастлива. И я тоже.

Он был уверен, что она довольна, точно так же, как был уверен в том, что однажды станет лидером. Ей не пришло в голову, что с его стороны это выглядело высокомерием. Впрочем, если Джон и проявлял высокомерие, то в ее глазах оно было достоинством.

Пока они скакали по полям, она думала об их будущем, об их браке и детях, которые у них появятся.

Он тоже думал о будущем, но не о жизни с Джейн. Она была для него чем-то, что он воспринимал как должное. Гром лошадиных копыт, казалось, ему выстукивал: «Дадли – Тюдор!»

Эти имена подразумевали честолюбие – взлет из небытия к величию.

Они поженились, когда Джону было девятнадцать, а Джейн только подошла к своему восемнадцатому дню рождения. Они продолжали спокойно жить в доме сэра Ричарда – близко от двора, однако по-прежнему вне его.