Он разговаривал с ней так же, как разговаривал бы с ее братом или со своими друзьями. Так, словно бы она была для него не только хорошенькой, веселой и беззаботной белокурой девушкой с зелеными глазами и солидным приданым, но человеком умным и понимающим, достойным доверия. До сих пор ни один мужчина не говорил с Лиззи подобным образом.

А она до сих пор не знала мужчин, похожих на Николаса Коллингсуорта.

Их разговор на террасе породил те необычные чувства по отношению к Николасу, которые владели ею сейчас, и послужил началом дружбы, не менее необычной. Чем далее, тем охотнее искала она встреч с ним и понимала, что и он ищет этих встреч, чтобы продолжить долгие беседы об их жизни, об их будущем, их взглядах и эмоциях. Они говорили и об искусстве, о музыке, даже о политике и событиях мирового значения.

Разговоры их в присутствии других людей оставались по-прежнему незначительными. Бывало, они танцевали друг с другом — не более часто, чем Лиззи танцевала с любым другим молодым человеком. И если он во время вальса прижимал ее к себе чуть крепче, нежели другие, и произносил обычные любезности подчеркнутым тоном, понятным одной лишь ей, то знали об этом только они двое, Лиззи и Николас.

Ничего неуместного или слишком личного не происходило между ними на публике. Ни жеста, ни слова, по поводу которых кто бы то ни было мог выразительно приподнять бровь или посплетничать между делом. Но когда взгляды их встречались на расстоянии, сердце у Лиззи, казалось, готово было выскочить из груди, и она знала, вернее, чувствовала интуитивно, что Николас разделяет ее волнение.