– Это нужно было делать летом, – упорствовала она.

– Летом ты говорила, что можно подождать до зимы, затем мы уехали в поместье, – напомнил он ей. – И потом эта твоя прихоть встречать Рождество здесь, в кругу наших двух семей. Хорошо, я пошел тебе на встречу, Эстель, как обычно. Но камины давно дымят. Их нужно прочистить до того, как прибудут наши гости на следующей неделе. К завтрашнему дню все должно быть снова в порядке.

– Ненавижу, когда ты говоришь со мной таким тоном, – сказала она, – как будто я маленький несмышленый ребенок.

– Ты ненавидишь любой тон, с которым я с тобой разговариваю, – сказал он. – И иногда ты действительно ведешь себя, как несмышленый ребенок.

– Благодарю, – ответила она, разжимая руку и разглядывая кольцо. – Я желаю одеться, Алан, и пойти поискать комнату с зажженным камином. Я признательна тебе за то, что ты посчитал нецелесообразным бить меня из-за потери алмаза.

– Эстель! – Весь его тщательно сдерживаемый гнев поднялся на поверхность и выплеснулся в одном единственном слове.

Она повернула голову и сверкнула своими темными неприветливыми глазами. Он вышел из комнаты, не вымолвив ни слова.

Эстель снова посмотрела на кольцо, лежащее в ладони. Она почувствовала, как защипало в носу и горле, и эта боль отозвалась ниже, в груди.

Алмаз пропал. Полный крах. Всего. Два года – не такой уж большой срок, но, казалось, то была совершенно другая Эстель, которая смотрела, как он надевает кольцо ей на палец и кладет ее руку на свою так, чтобы она могла видеть алмаз.

Это был канун Рождества, и она была охвачена обычной эйфорией чувств – любовью, благодушием и непоколебимой уверенностью, что любой последующий день мог бы быть похожим на рождественский, если бы каждый попытался приложить для этого хотя бы немного усилий.