– Не говори глупостей, Соня, здесь нам все чужое, и мне придется немало потрудиться над тем, чтобы я и мы все почувствовали себя в этом сарае, как дома. А сейчас, – Долгорукая решительно взяла Соню за руку и стала выпроваживать из спальни, – пойдем отсюда, оставим молодых наедине.

– Но я хотела… – заартачилась Соня.

– Все, довольно разговоров. У твоей сестры сейчас совсем другие заботы.

Когда мать с сестрою ушли, Лиза встала по другую сторону кровати, давая понять, что расстояние между ней и Забалуевым не сократилось.

– Вы как будто не ласковы ко мне, Лизавета Петровна, – Забалуев обиженно прикусил губу.

– Прежде ласки мои вам ни к чему были, вы все больше о приданом заботились.

– Я передумал. Вот увидел вас сегодня в церкви – такая вы были красивая, аж дух зашелся. Вот как повезло мне с женушкой, – плотоядно облизнулся Забалуев.

– Вон отсюда, – с холодной решимостью велела ему Лиза.

– Да вы никак запамятовали, Лизавета Петровна, я муж ваш, а вы мне супружница, – Забалуев сделал попытку приблизиться. Лиза бросилась к двери и распахнула ее.

– Не смейте и надеяться. Если это моя спальня, то вам здесь не бывать. Никогда!

– И где же, по-вашему, должно быть место вашего мужа?

– Вы не на мне, вы на имении женились. Вот и выбирайте – хоть конюшню, хоть диван в гостиной.

– А если я здесь остаться хочу?

– Андрей Платонович, я вас предупреждаю, я такое устрою, вас даже дворовые на смех поднимут, опозорю – не отмоетесь.

– Хорошо, – подумав, примирительно сказал Забалуев. – Я сегодня и в самом деле устал, могу и подождать. Но и вы мне, Лизавета Петровна, впредь грозить не пробуйте – пожалеете. А вздумаете кому сказать, что я эту ночь не у вас провел – не обессудьте, накажу примерно. Вы меня уже знаете.

– Вон! – воскликнула Лиза.

Забалуев высокомерно окинул ее взглядом, от которого Лизе сделалось противно, и вышел из спальни. Лиза тут же метнулась к двери и заперла ее изнутри на ключ, торчавший в замочной скважине. Потом, чтобы успокоиться, походила по комнате и вдруг почувствовала, что замерзает. Ложиться в эту постель, которую только что приминали Забалуев и маменька, оскверняя место, где умирал добрейший Иван Иванович, – нет!