«Успокойтесь, — хотел он сказать им. — Меня не сломили мучения, я выстоял».

Были люди, мечтавшие о жребии, выпавшем на долю Хокинса. Они возносили молитвы, чтобы настал день, когда мучители подвергнут проверке их силу воли и отправят на отдых их души. Они рисовали в своем воображении славную смерть и следующее за ней приобщение к святости.

Святость для них представляла собой конечную цель их земного существования, однако для Джона Весли Хокинса эта цель была не настолько привлекательной, чтобы страстно желать смерти.

Не просто смерти, напомнил он себе болезненно, а удушения до тех пор, пока смерть не коснется его сознания; затем его, все еще живого, четвертуют, вскроют, внутренности вытащат, а сердце вырежут из груди. После этого его обезглавленное и четвертованное тело выставят на всеобщее обозрение, чтобы оно послужило предупреждением тем, кто осмелится принять католическую веру. Очень дорогое удовольствие эта святость.

Весли жаждал потерять сознание от первого удара ножа, но он никогда не был слабым и не мог позволить себе эту слабость. В битве при Хаксли он получил рану, которая погубила бы большинство мужчин. Как бы в насмешку над смертью он зашил глубокий разрез собственными руками.

В Тауэре он развил свою способность выдерживать боль. Он мало что помнил о дыбе и еще меньше о горячих щипцах: ожоги и вывихи доставляли ему мучения потом.

Кто-то снял веревки. Кровь прилила к кончикам пальцев на руках и ногах, такая быстрая и горячая, что даже стало больно. Но какое это было сладкое мучение! Эта самая кровь вернула в его сознание мысль, стучавшую рефреном, мысль, которую он пытался и не мог прогнать: «Хочу жить, хочу жить…».

Но конец его земного пути был здесь, на этом позорном холме, окруженном зелеными полями, распускающимися деревьями и плачущими женщинами.

Когда солдаты поставили его на ноги и подтолкнули к месту, где была установлена виселица, он позволил себе в последний раз взглянуть на тех, кто оплакивал его смерть.