Какая-то отчаянная нищенка прорвалась через ряды солдат и прежде, чем они успели остановить ее, опустилась на колени возле священника и стала обтирать влажной белой салфеткой его лицо, бороду и волосы. Солдаты с трудом ее оттащили.

Отец Джон поднял чистое лицо и обвел взглядом собравшихся зрителей.

И тут раздался плач. Никогда Булл не слышал ничего подобного: казалось, что эти неутешные рыдания, пронзительные вопли, громкие безнадежные стоны вырывались из глубины души плачущих.

Булл поправил колпак, чтобы лучше разглядеть священника. Его длинные волосы были густо забрызганы грязью и приобрели неопределенный оттенок лондонского смога, давно не стриженая борода спутанными клоками свисала на грудь на несколько дюймов. Проклятие! Борода — помеха в его работе.

Глубоко посаженные глаза священника были чисты и сверкали, как отполированные камни, хотя лицо носило следы пыток, которые, по слухам, не вытянули из отца Джона ни единого слова. Его молчание не было сломлено ни истязанием дыбой, ни угрозой колесования. Один из следователей клялся, что священник применял черную магию и обладал способностью входить в состояние транса. Другие утверждали, что он просто сошел с ума.

Вдруг Булл услышал легкий шепот, нежный и печальный, как псалом, звучащий из уст ангела:

— Весли. О, Весли, нет…

Булл хотел бы знать, кто такой этот Весли.

Джон Весли Хокинс, бывший кавалер, преданный сторонник короля, а ныне осужденный католический проповедник, надеялся, что никто из влиятельных лиц не услышал этого шепота, произнесшего его настоящее имя. В течение шести лет оно хранилось в секрете и было известно в Англии только католикам подпольной организации и нескольким роялистам, занимающим высокие посты в республике.

Он был удивлен и немного напуган размером толпы, которая собралась посмотреть, как его отправят в загробный мир, и той безнадежной печалью, которая царила над этим огромным разнородным скопищем людей.