— Будешь есть лопухи? — удивился Волька.

Никишка кивнул:

— Хоть сейчас буду.

Они нарвали под забором крупные, мясистые листья лопухов, и Никишка, усевшись на скамейку возле Елкиного дома, сунул в рот лист лопуха, но тут же выплюнул:

— Тьфу!..

— Не съешь, — сказал Волька. — Они невкусные.

Но Никишка не отступался. Морщась и давясь, он проглотил один лист, второй, третий… Съел двенадцать листьев!

— Ну, как живот, болит? — поинтересовался Волька.

— Ни капельки.

Оба совсем упали духом.

Но наутро прибежал Никишка — глаза горят, сказал:

— Болит! Всю ночь на двор бегал.

И когда его повели к врачу, он сказал в поликлинике, что у него болит живот. Врачи переполошились и сказали, что у мальчика дизентерия, его нужно немедленно положить в больницу, в изолятор. Как только Никишка узнал, что его хотят положить в больницу на много дней, он задал реву, да такого, что все посчитали, будто плачет он потому, что сильно болен, и его немедленно отвезли на машине в больницу, которая на окраине Борового, и положили в изолятор. К Никишке никого не пускали, даже маму; она переговаривалась с ним через окно. Волька тоже прибегал по утрам и разговаривал с ним. Никишка просил, чтобы Волька не искал без него дорогу в Птичий лес, — вот скоро выйдет он из больницы, и они будут искать вместе. И Волька пообещал:

— Ладно, я буду ждать.

Никишку выписали через неделю, потому что в конце концов врачи решили: никакой дизентерии у него нет, а кроме того, сам Никишка признался, что ел лопухи.

13

Крепко хранит болото тайну Птичьего леса. Облазали они всю заречную окрестность — нигде к лесу подступа. Правда, возле Крестовой коряги камыш пореже, а вода — поглубже. Если бы лодка была!.. Ну, доплывешь на ней до Крестовой коряги, а дальше? Нет, лодка не годится. Дальше все затянуто ряской. А много ли воды под ней? Вряд ли там пройдет лодка…