— Пошли. — Люська взяла концы шарфа, забросила их за плечи, как это делают знаменитости, грациозно подхватила под руку Николая Ивановича, тоже как это делают знаменитости, и повела в комнату. И опять ногой, с грохотом, как это делает уже Люська, закрыла дверь, но в комнате, к счастью, ничего не упало и не разбилось, закачалась и зазвенела только единственная ваза на столе. Люська плюхнулась в кресло, улыбнулась:

— Боишься ее?

— Я? — Николай Иванович вскинул голову. — С чего ты взяла? — И Николай Иванович надул грудь.

— Боишься. Пеле ее успокоит. Я нарочно его туда подложила.

Николай Иванович не представлял себе, как Пеле удастся успокоить Зою Авдеевну — он ну никак не производил впечатление боевого пса, даже совсем наоборот.

— А если она его?..

— Обнажит клыки. Возьми тапочки.

Люська сняла и бросила к ногам Николая Ивановича его туфли. Николай Иванович надел, в спешке примял задник у одного из них, по не поправил, так и остался с примятым.

За пределами комнаты сохранялась тишина, или только казалось, потому что дверь в комнату и дверь в кухню были закрыты и не было слышно, роет противник окопы или смирился с поражением и замолк. Люся и Николай Иванович помолчали — оба готовились к разговору, о котором предупредила Люся. Николай Иванович, во всяком случае, готовился, внутри у него все тихо звенело, как только что звенела единственная ваза на столе. В такой обстановке — и серьезный разговор, мыслимое ли дело? Но разговору не суждено было состояться: послышалось какое-то твердое постукивание со стороны кухни — противник роет окопы.

Люська вскочила и, как была в чулках, ринулась на кухню. Николай Иванович поспешил за ней, вновь напуганный до крайности. На кухне Футболист забился под табуретку, над табуреткой склонилась Зоя Авдеевна, в руках у нее был дуршлаг.