Люська сощурилась, ногу поставила за ногу: мечтала, забыв о гирях. Николай Иванович и Пеле ждали. А куда спешить? Дамы в витрине были в длинных платьях, в сверкающих ожерельях и серьгах, в прическах, таинственно, серебристо улыбались.

— Нравятся? — спросила Люська, не оборачиваясь и не отрываясь от витрины.

— Кто? Они? Ну, если…

Люська не выслушала ответа.

— Когда вырасту — буду красивой.

— Ты красивая.

— Нет. Только для своего возраста.

— Почему?

— Мне еще не разрешают пользоваться гримом, как ты не понимаешь! — она сверкнула глазами в его сторону.

— Тебе это не надо.

— Надо. Хочу, чтобы на меня все смотрели, как на них.

Вот откуда красный шарф, полосатая кепка, вишни на застежках-«молниях», собачка на поводке.

— Знаешь, как это называется? Тщеславием.

— Ты ничего не понимаешь в женщинах.

— Я? — Николай Иванович растерялся.

— Да. Ты. Иначе бы ты женился.

Люська почувствовала, что обидела, нахмурилась, недовольная собой.

— Извини.

Они оставили витрину и пошли. Как ни странно, на этот раз первым шел Пеле, за ним — Люся и последним — Николай Иванович. Он смотрел на Люсю и понимал, что она переживает, и он тут же пожалел ее и простил, догнал, пошел рядом. Люська сказала:

— Я очень прямолинейная. Мне все говорят. Трой не обижается. Кирюша ранимый. Его надо тренировать, чтобы закалился. Ты ранимый?

Он ранимый, или просто несчастный, или просто никакой?

— Я тоже буду закаливаться, — сказал Николай Иванович.

— Обижаться не будешь?

Или они с Люсей быстро шли, или Пеле совсем не шел, но он оказался уже сзади.

— Не буду обижаться.

— Я не тщеславная, — сказала Люська. — Я очень целеустремленная. Разница, верно? — Люська засмеялась. — Пойдем в кино — я давно хотела посмотреть «Доску».