— Нет, конечно… Сожалею, что доставила вам столько хлопот, — несколько нелогично возразила она.

«Хлопот», как вы изволили выразиться, было бы еще больше, если бы удалось завершить то, что вы задумали, — парировал Лайл. — Сами вы, например, наверняка бы погибли.

Заметив, как ее глаза странно блеснули, он поразился мелькнувшей у него догадке и недоверчиво воскликнул:

— Неужели вы этого и добивались? Так вот почему вы сидели рядом с этой проклятой бомбой, как приклеенная… Так вы знали, что она должна вот-вот взорваться?

Незнакомка снова промолчала, и Лайл, не дождавшись ответа, резко спросил:

— Ответьте честно — вы хотели умереть?

— Д-да… — пролепетала она.

Он с трудом расслышал ее ответ, однако утвердительный его смысл вполне уловил.

— Господи помилуй! — в сердцах воскликнул молодой человек. — Неужели на свете не существует пределов женского безрассудства?

При этом он бросил презрительный взгляд на молодую особу.

— Неужели вы такая идиотка и всерьез полагаете, что, уничтожив мой дом и убив себя, вы хоть на шаг приблизитесь к вашей заветной цели — добиться избирательных прав для женщин?

Видимо, испугавшись гнева, прозвучавшего в голосе Лайла, молодая девица совсем потеряла самообладание. Слезы ручьем хлынули у нее из глаз, и она снова, запинаясь, проговорила:

— Я очень, очень сожалею… Поверьте мне!..

С минуту Лайл не сводил с нее взгляда, а затем решительно направился к двери.

— Пожалуй, мне следует вызвать полицию. Вы ведь этого хотите — выставить себя мученицей, причем любым способом!

— О, прошу вас, не надо… Не отправляйте меня в тюрьму!..

В ее голосе зазвучала такая мольба, что Лайл остановился. Обернувшись к девушке, он спросил:

— Значит, это тоже часть вашего хитроумного плана? Сначала вы отказываетесь заплатить штраф. Потом вас бросают в тюрьму, где вы объявляете голодовку, а пресса тем временем вовсю трубит о жестокости и бесчеловечности нашего правительства!