Он не хотел ее пугать, потому что тогда лишился бы возможности наблюдать за ней, любоваться ею.

Но вот она исчезла из виду, и он, со вздохом вернувшись к письменному столу, помассировал левую руку — боль стала с недавних пор его постоянной спутницей, то и дело напоминала о себе. Что ж, боль — всего лишь одно из напоминаний о бренности человеческого существования. Второе свидетельство лежало сейчас в полуметре от его здоровой руки.

То был кремневый пистолет с длинным дулом; рукоятка же из карельской березы была украшена инкрустацией — медальоном с геральдической эмблемой Кардиффов.

Когда— нибудь его верный друг окажет ему последнюю услугу -это случится, когда одиночество станет невыносимым.

За последний год он многому научился. Научился, например, спокойно смотреть в глаза собственному отражению в зеркале. Левый глаз вытек, а уродливый шрам, наискось перечеркнувший лицо, заставил его вскрикнуть от отвращения и ужаса, когда он увидел себя таким впервые. Но глаз еще не самое худшее… В конце концов, он мог бы, точно пират, носить повязку — в этом даже был бы особый шарм. Но нет, судьба зло посмеялась над ним, позволив ему выжить… Лицо и грудь его покрывали уродливые рубцы — следы ожогов.

Вот это отвратительное уродство и увечье — левая рука теперь больше напоминала клешню, нежели человеческую конечность, — и являлись причиной его добровольного затворничества. Он боялся самого себя.

И наводил ужас на окружающих.

Он носил маску ради них — ради тех, кто находился рядом.

Однако слуги, глядя на него, сохраняли невозмутимость — ведь он щедро платил им.

Но мачеха… Пожалуй, только она открыто демонстрировала ему свою неприязнь. Всякий раз, когда они встречались, она в раздражении пожимала плечами и отворачивалась.