Корнелия любила его.

— Джимми, они отсылают меня прочь, — пожаловалась она, и он, бросив единственный взгляд на ее бледное лицо, понял, как она страдает.

— Я ждал этого, девочка, — проговорил он. — Тебе нельзя здесь оставаться после того, как мисс Уитингтон — упокой, Господи, ее душу — отправилась на небо.

— Но почему? — горячо спросила Корнелия. — Здесь мой дом, мое место. Эти знатные родственники отца — они прежде и знать меня не желали, зачем я им теперь понадобилась?

— Ты это знаешь не хуже моего, — ответил Джимми.

— Конечно, знаю, — проговорила Корнелия с презрением в голосе. — Дело в моих деньгах — деньгах, которых я не хотела, которые опоздали на целый год и уже ничем не помогут.

Джимми вздохнул. Он уже не раз все это слышал, и выражение его лица заставило Корнелию вспомнить, как горько она плакала, когда впервые узнала, что ее крестная в Америке оставила ей большое состояние.

Быть богатой казалось ей совершенно бессмысленным — ведь она не нуждалась ни в чем, чего не мог ей дать Розарил. Она вспоминала, как отец жаловался на свою бедность, как матери хотелось красивых платьев. И вот теперь, — когда уже поздно, когда их обоих нет в живых, — на нее пролился этот денежный дождь. А ей ничего не нужно.

Забавно, как Джимми воспринял известие о ее богатстве. Она сказала ему об этом намеренно бесстрастным тоном, словно и не проливала горьких слез несколькими часами раньше.

— Я богата, Джимми, — сообщила она. — В Америке умерла моя крестная и оставила мне большое состояние. На английские деньги это сотни и тысячи фунтов.

— О Небеса! И что же ты будешь делать со всем этим золотом?

— Не имею ни малейшего понятия, — пожала плечами Корнелия.

Тогда, может быть, взглянем еще разок на ту славненькую кобылку, которую показывал нам в прошлую среду капитан Фитцпатрик? — предложил Джимми.