В конце концов, поторговавшись несколько дней, они заплатили 25 фунтов за кобылку, и Джимми больше ничего не просил.

Кузина Алин тоже весьма своеобразно отнеслась к известию о наследстве.

— Это большая ответственность, дорогое мое дитя, — мягко сказала она. — И ты должна молить Господа о наставлении в этом деле, потому что такая ответственность ляжет на твои плечи тяжким бременем.

— Не нужно мне ни этих денег, ни этой ответственности, — мрачно заявила Корнелия.

Прошло чуть больше недели, и кузина Алин высказала мнение, что если бы можно было нанять миссис О'Хаган не на два, а на четыре утра в неделю, то это было бы большим подспорьем.

Для себя Корнелия не хотела ничего. И постаралась даже вообще забыть о существовании этих денег. Ей приходили письма из Дублинского банка, но она оставляла их нераспечатанными на захламленном письменном столе, когда-то служившем ее отцу.

Впрочем, было приятно знать, что счета торговцев теперь можно было, не беспокоясь, оплачивать сразу по получении. Эта единственная польза, принесенная богатством, ничего не меняла в ее жизни, но со смертью кузины Алин все разительно изменилось.

Корнелия не могла и предположить, что смерть этой тихой пожилой женщины, на ее памяти всегда жившей в Розариле, так перевернет всю ее жизнь. Она никак не думала, что старый мистер Масгрейв, приезжавший из Дублина на похороны, напишет ее дяде, лорду Бедлингтону в Лондон, что его племянница теперь живет совсем одна и что в связи с этим надлежит что-то предпринять.

И только когда мистер Масгрейв приехал с наказом от лорда Веллингтона доставить ее в Англию, словно какую-то посылку, она поняла, что с ней происходит, и стала протестовать против его вмешательства.

— Это мой долг, мисс Бедлингтон, — спокойно пояснил адвокат. — Вы юная леди с положением. И простите, что я это говорю, но мне уже давно казалось: пора вам занять надлежащее место в тех кругах общества, к которым вы принадлежите.