Корнелия была рада видеть, как потрепанная наемная карета увозит дядю на станцию. Она никак не ожидала получить от него известие или увидеть его снова, но теперь оказалось, что он может перевернуть всю ее жизнь, потому что, как сообщил ей мистер Масгрейв, дядя является ее законным опекуном.

— Я ненавижу своих английских родственников, — горячо заявила она Джимми.

— Ты, душа моя, вслух так не говори, будь вежливой со всеми. Нехорошо ссориться с людьми, особенно если они твоя плоть и кровь.

— Да, ты прав, Джимми. Я буду сдерживаться, пока мне не исполнится двадцать один год, а уж тогда скажу им все, что о них думаю, и вернусь сюда.

— Не будет никакого толку, если на языке у тебя будет мед, а в глазах лед, — предостерег ее Джимми.

В ответ на это Корнелия засмеялась, но прекрасно поняла, что он имел в виду. Когда она стала собираться к отъезду в Англию с мистером Масгрейвом, то вспомнила его слова и присмотрелась к своему отражению в зеркале.

Ее волосы, несмотря на бесчисленные шпильки, уже начали неряшливо выбиваться на затылке, и ей вдруг страстно захотелось стащить с головы шляпу, выскочить из нижних юбок и платья с высоким воротником и пластинками в корсете, надеть брюки для верховой езды и вновь почувствовать себя в своей тарелке.

Все это одевание, это ощущение удушья — из-за того, что родственники приказали ей явиться, но интересовала их не она лично, а ее деньги.

— Они мне отвратительны! — Корнелия произнесла эти слова вслух, увидела в зеркале, как вспыхнули ее глаза, и слова Джимми всплыли у нее в мозгу.

Она выдвинула ящик туалетного столика. Там у задней стенки лежали очки с затемненными стеклами, которые ей пришлось носить три месяца после того, как во время охоты она вылетела из седла и так сильно ушибла один глаз, что не могла им смотреть на свет.

Корнелия надела очки. Они дали ей ощущение укрытия и защищенности от окружающего мира. Когда она сошла вниз, ее вид вызвал удивленное восклицание у мистера Масгрейва, но она сказала ему, что у нее болят глаза, и он решил, что она хочет скрыть слезы.