Звук был узнаваем: как будто из бутыли или из канистры выливали какую-то жидкость. Причем делали это осторожно и вместе с тем торопливо. Ила замерла, сжимая в руке приколотую к высокому вороту блузки брошку с камеей. Она инстинктивно чувствовала, что, кто бы ни производил этот шум, он не должен заметить ее. Пусть этот человек считает, что он здесь один.

За стеной продолжало булькать. Если прислушаться, было понятно, что кто-то ходит взад-вперед по комнате, выливая на пол жидкость.

Льющаяся жидкость! Этот звук был так странен и необъясним, что Иле в какой-то момент показалось, что она ослышалась. Сердце замерло при мысли о том, что скажет папа, когда все обнаружится. Он обвинит ее в легкомыслии. Легкомысленная девчонка. Сначала пишущая машинка, теперь еще это. Как можно! Позволить какому-то проходимцу проникнуть в контору и залить все водой! А если это не вода? И какой странный запах?

«Ну, конечно, это вода, – утешала себя Ила, стараясь отогнать ужасную мысль, которая как молния вдруг осенила ее. – Какой-то шутник с очень своеобразным чувством юмора просто решил разыграть… Нет. Это совсем не похоже на розыгрыш. На дворе холодный декабрьский день, снег и ветер. Сейчас кто угодно, с любым чувством юмора, спешит сесть в трамвай или на извозчика и поскорее добраться домой к теплу и горячему чаю. Совсем неподходящее время для шуток».

Иле следовало пойти и посмотреть, кто там, за стеной, но ей не хотелось этого делать. Она разрывалась между желанием беспечно рассматривать из окна прохожих и страшными мыслями о незнакомце в соседней комнате, от которых дрожали пальцы, по-прежнему сжимающие дорогую брошь.

Бульканье прекратилось. Раздался резкий, сухой треск. Этот звук был знаком Иле очень хорошо. Ее папа постоянно курил трубку, которая то и дело гасла, чем доставляла ему много хлопот.