Нескончаемо тянется время. Днем еще так-сяк, а вот ночами… Крутится Севка на тощем соломенном тюфяке: нет сна. То погладит под одеялом раненое плечо, то пощупает сквозь бинты. Болит, окаянное! Сколько ж ему болеть? Командир, дядя Степан, и месяца не лежал — выздоровел, хоть и рану имел навылет в грудь. Остальные эскадронные тоже повыписывались. А Севкина рана, с виду легкая, загноилась, приковала его к койке. Четвертый месяц пошел.

Ждет Севка и никак не может дождаться письма. Обещал же дядя Степан. Может, раздумал? Эскадрону-то воевать без Севки — пустяк. А вот ему без эскадрона… Нет, Севка вернется! Докажет, что боец Снетков не хуже других. Спасибо, Трофим Крупеня выучил ездить в седле, показал, как владеть на скаку шашкой.

Опять же и полушубок… Нипочем не стал бы дарить дядя Федор, если бы знал, чей он. Да и Севка не взял бы, кабы знал. Но он вернет. Это уж беспременно.

Отворяется по утрам дверь, входит Клава Лебяжина, медицинская сестра. Поздоровается — и прямиком к печке-буржуйке: за ночь-то выдуло из палаты тепло.

На Клаве большие растоптанные валенки, а под халатом — крест-накрест пуховый платок. Из нагрудного кармана торчит сложенная пополам тетрадка.

Растопит печку, начинает разносить градусники.

— Смотри не разбей, кавалерия! — каждое утро предупреждает она Севку. — Как спал-почивал? Опять эскадрон снился? Не замерз? — Дунет, округлив рот, — и в воздухе парок. Нахмурит брови, неодобрительно покачает головой, скажет: