Севка примолк. Вспомнились ему слова эскадронного командира о человеческом счастье. Сколько народу под ружьем, сколько таких вот дядей Афанасов мается по фронтам да госпиталям! Каждый об одном только и думает — как бы до дома добраться, до плуга…

Где-то сейчас отец? Живой ли? Уж сколько месяцев прошло — не написал.

«Папка, папка! Наверно, думаешь, что сын все еще балует в поселке, как малое дитя. А он теперь боец Красной Армии и ему не до ребячьих забав. Самого товарища Ленина полушубок сейчас на твоем Севке. От тебя первого узнал я про товарища Ленина, только мало. Эскадронный командир дядя Степан разъяснил куда подробнее, что он за человек есть и какой нам путь указывает. Путь этот через войну лежит, и потому служить мне в эскадроне до последнего».

Подумал так Севка, и краска поползла по его щекам. Какой же эскадрон, если лежит на коечке в глубоком тылу, а Клава, как бы невзначай, его по макушке гладит, словно маленького! Тут и закралось в Севкину голову подозрение.

На следующее утро он даже не улыбнулся Клаве. Лишь глянул исподлобья и молча взял градусник. А когда встревоженный доктор присел к Севке на койку, спросил в упор:

— Скоро меня на выписку?

Доктора трудно удивить.

— Это, брат, от тебя зависит, — ответил ровным голосом. — Как только заживет плечо — сразу и выпишем.

Нет, Севку такой ответ не устраивает. Ему вынь да положь!

— Может, не так лечите? Это почему же я тут дольше всех?

Доктор начал догадываться. Приподнявшись с койки, сказал:

— Лечим как надо и как умеем. Доживешь до моих лет — может, будешь лечить лучше. — И повернулся спиной.

— Дядя Викентий Федорович! — спохватился Севка. — Я ведь не к тому, чтоб вас учить. Думал — жалеете, раз я тут младше всех. Может, резать надо или что… Так вы режьте. Вытерплю! Мне бы только скорей в эскадрон.