
Доктор усмехнулся:
— Завлекательно, говоришь, с мясом рвать? Поди, ругаете медицину почем зря?
— Случается, — засмущался Мирон. — Ведь рана, она болит. Наш брат за раной, почитай, как за невестой ухаживает, во всем ей потакает. А фершалу она — все равно что теща. Одним словом, чужая рана.
— Не чужая! — возразил доктор. — Бинты рвем для заживления. Такой способ как бы молодит рану, она скорее струпом затягивается. А насчет Снеткова скажу фельдшеру, надо все-таки считаться.
— Вот и благодарствую! — повеселел Мирон. — Только Снеткову не проговоритесь, что я просил. Беспременно обидится.
Понимал Севка, что он неровня всем остальным бойцам, и старался помалкивать, не встревать в разговоры старших. Но раненые часто сами заговаривали с ним, случалось, даже советовались. И Севка стал посмелее.
— Написал бы ты, дядя, на родину, а то, замечаю, по ночам все с открытыми глазами лежишь, — подсел он как-то на койку к Афанасу Кислову. — Напишешь — и полегчает. Вон дядя Кондрат Уваров уж как тосковал, а получил весточку — и будто не тот человек стал. Сам давно на память письмо выучил, а все велит мне: «Почитай!»
Вздохнул Кислов:
— Я, браток, с самого Крымского полуострова. А там их благородия. Про барона Аврангеля слыхал? Это их верховный генерал. Черт его принес, того барона. Слышно, окопался в Крыму и сидит. Нет, видно, не скоро я дождусь весточки от супруги нашей Прасковьи Васильевны и от детишек Демидки да Наденьки.
