— С кем меняться? Не к лицу мне теперь, кривому.

Подошел к Севкиной кровати, грохнул сапоги об пол:

— Махнемся на полушубок!

Горшков тут как тут:

— Отвяжись, сатана, не крути парню голову!

Севке смешно. Сапоги! Да будь они хоть золотые… Покачал головой, усмехнулся:

— Нельзя мне, дядя Герасим, полушубок менять. Дареный он.

— Выкусил! — съязвил Горшков. — Подбирай свои хромовые и катись.

В шуме и не заметили, как вошла Клава.

— Тихо! — скомандовала она. — Пляши, кавалерия!

— Письмо! — просиял Горшков. — Из эскадрона?

— Вовсе и нет, — глянул Севка на самодельный конверт. — Венькина рука.

Писал действительно Венька Парамонов, поселковый Севкин дружок. Тетрадный листок в клетку занял с обеих сторон. А вести — хуже некуда.

«Умерла твоя бабушка Федосья, — читал вполголоса Севка. — Через белых. Вломились в поселок, обобрали подчистую. У нас поросенка закололи, Тришку, у Бываловых корову свели, а хромого стекольщика Самуила облили на морозе водой…»

Скрипнула и тихонько притворилась дверь. Ушел Герасим Трефнов, догадавшись, что он тут с сапогами не к месту. Остальных и не слышно: ждут, что дальше.

Но Севка дочитал про себя. Не хватило голоса. Подал Клаве письмо, а сам отвернулся к стене и накрылся с головой полушубком.

Вся палата на цыпочках вслед за Клавой — к печке:

— Читай!

— «…Ввалились трое и в вашу хату, — шепотом прочитала Клава. — Один с завязанным глазом углядел за иконой твое письмо из госпиталя. И накинулся: «Спалю! Изничтожу красное гнездо!» А бабка ему: «Сопля ты зеленая! Если шашку нацепил, думаешь, грозен? Тьфу!» Плюнула и растерла, а сама — к иконе. Крест на себя наложила, командует: «Стреляйте, ироды!»

— Молодчина! — не стерпел Горшков. — Это женщина!