Поселковые мальчишки кинулись провожать, но скоро отстали. Ежась от утреннего холодка, они долго стояли на дороге, махали картузами. И каждый в эту минуту душой был там, в походной колонне.

Вечером бабка хватилась: где Севка? Кинулась к соседям, допросила Севкиных товарищей. Нет, никто не знал. Утром, когда провожали эскадрон, Севки среди мальчишек не было.

— Сбежал, окаянный! — заголосила старуха. — Где его теперь искать?

На следующее утро она полезла в свой сундук и нашла записку.

«Бабуся, не ругай меня и не плачь, — писал Севка крупными печатными буквами, хоть и знал, что бабка неграмотная. — Двоим нам никак не прокормиться. Если объявится батька, дай ему знать, что ушел я с эскадроном Красной Армии. Авось не пропаду и вернусь с победой».

…День и другой шел эскадрон. Останавливались, пасли на лужайках коней, поили в ручьях. Кавалеристы приносили в котелках пшенную кашу, курили едкий самосад, иногда пели. А Севка лежал, закопавшись в сено, ничего не видел, но все слышал. Судороги сводили его голодный живот.

Наконец не выдержал — вылез. Был вечер. В небе светились звезды. Невдалеке паслись стреноженные кони. У костров сидели кавалеристы, ели дымящуюся кашу.

— Хлеб да соль! — подошел Севка к одному из костров.

— Едим, да свой! — ответил пожилой обозный, приглядываясь. — Постой-ка, ты почему в расположении эскадрона находишься? Айда к командиру, товарищу Реброву.

Командир сидел на своей черной бурке, опершись спиной о седло, переобувался. У ног — широкий кавалерийский ремень, шашка в ножнах и маузер в деревянной кобуре.