Последовал новый взрыв хохота, еще громче прежнего.

– Вздор! Ну, мадам, знаете ли, это уже чересчур… Марат – мой друг? Кто вам сказал такое?

– Но ведь вы со своим батальоном защищали его от ареста.

Дантон внезапно посерьезнел.

– Да, потому что он метал стрелы в Лафайета. Марат мне не друг. И вообще я далек от всего, связанного с ним. Знаете, мне кажется, он не вполне здоров. Как-то я заспорил с ним о творчестве Расина и Корнеля. Моя неуступчивость вызвала в нем такое яростное исступление, что я дал себе слово никогда с ним не спорить. Я не испытываю особого восхищения личностью Марата… Его нельзя обвинить в недостатке ума, но озлобленный характер лишает беседы с ним всякого удовольствия. И потом, вы напрасно думаете, будто он клюнет на любую выдумку. Он отлично осведомлен, у вас в Тюильри среди прислуги у него есть множество друзей.

– Но на этот раз вы предложите ему не выдумку, – возразила я.

Дантон снова потер руки.

– Ну так и быть. Я подумаю над вашим предложением.

– И все так же будете работать на два фронта?

– Что вы, мадам, – холодно отрезал он. – Я работаю по одну сторону баррикад. Я патриот и революционер. Вам я только помогаю, как могу. Во-первых, потому, что получаю при этом деньги, во-вторых, мне жаль вас, а в-третьих, помощь, которую я вам оказываю, не наносит никакого вреда моим кордельерам…

Он многозначительно посмотрел на меня.

– Ну?

Я протянула ему сверток.

– Здесь девять тысяч ливров.

– Только-то?

– Господин Дантон, не преувеличивайте значения той услуги, которую собираетесь нам оказать.

– Гм, такое объяснение мне не очень-то по вкусу.

– Королевский двор стал нынче беден – это объяснение вам больше нравится? Получайте его.

Он взвесил в руке сверток.

– Я буду думать, мадам. Это единственное, что я могу вам пообещать.