В памяти мелькают нечеткие образы — вот мы сидим на прохладной траве, рядом мама, в руках у нее альбом для эскизов. Рисовала она постоянно, при этом всегда прятала свой альбомчик от бабушки. Конечно, даже я, такая маленькая, ощущала, что маме несладко жить в немилости, и для меня было счастьем чувствовать себя ее опорой и защитницей.

— Ты ведь любишь меня, правда, Эллен? — говорила она обычно. — Несмотря ни на что — любишь?

Эти слова до сих пор звенели в ушах, стоило мне только о ней вспомнить, и какая же досада разбирала меня, что тогда я, пятилетняя малышка, не в состоянии была осознать, что же происходит с ней…

— Твоя бабушка была уже в том возрасте, когда нет сил растить маленького ребенка, — продолжала тем временем кузина Агата.

Да уж, мрачно подумала я.

Мне бабушка казалась невероятно старой — с ее поджатыми губами, холодным взглядом и неизменным белым чепцом, без которого, по-моему, ни разу я ее не видела. Да, эта грозная старуха внушала мне ужас, особенно, когда я поняла, что осталась одна на свете, что лишилась навсегда любви и опоры, что отныне мне предстоит самостоятельно выпутываться из бесконечных несчастий, которые, я считала, будут постоянно преследовать меня. К счастью, я обладала большим запасом душевных сил, чтобы развить в себе стойкость характера и спокойно переживать упреки и вздохи о моем будущем. Смерть бабки не опечалила меня нисколько, да я и не пыталась даже притвориться скорбящей.

— Перед кончиной твоя бабушка обратилась ко мне, — продолжала кузина Агата свою речь, — с просьбой позаботиться о тебе, и я дала ей торжественное обещание у ее смертного одра. Теперь я намерена выполнить свое обещание. И тебе следует понимать, что только благодаря этому ты не попала в приют, не была отдана в учение к горничным или мастеровым, в крайнем случае, если бы ты проявила способности к обучению, тебя могла ждать судьба гувернантки.