– Что ты, Эдна, совсем не заразно, – рассмеялась Ханна, – Арахнофобия – это боязнь восьминогих насекомых. Скорпионов или пауков, например.

– Ха! На вашем месте я бы не подошла к нему и на пушечный выстрел. Только алексофобии вам еще не хватало.

– Какой еще пушечный, выстрел? – запротестовала Ханна. – Я вовсе не собираюсь заводить с ним какие-то близкие отношения. Обещаю, наши встречи начнутся, сегодня и закончатся сразу после завершения курса терапии.

– Когда появляется очередной пациент, вы всегда так говорите и всегда умудряетесь привязаться к нему.

– Будь спокойна насчет Александера Доналдсона, Эдна. Меньше всего я собираюсь к нему привязываться, – заверила ее Ханна со всей твердостью, на какую была способна.

Спустя несколько часов она, по-прежнему твердо настроенная относиться к Алексу исключительно как к пациенту, расстелила у того самого дерева, под которым вчера занималась с Кэрри, покрывало.

Ханне ужасно не хотелось признавать правоту Эдны, но каждый ребенок, проходивший у нее курс терапии, к концу лечения действительно становился для нее почти родным, точно собственный малыш. Ей одинаково передавалась их боль и радость их выздоровления. Способность сопереживать сделала из Ханны отличного психиатра, но нередко разбивала ей сердце.

Что ж, для типов вроде Алекса Доналдсона она твердо намерена держать свое сердце закрытым. Она больше не будет повторять ошибки прошлого, не будет поступать глупейшим образом и привязываться к таким типам, как Алекс.

К десяти часам Ханна – морально и физически подготовленная – в ожидании Алекса поднялась на крыльцо К десяти пятнадцати она начала беспокоиться, а в половине одиннадцатого решила, что Алекс не приедет. Она уж было начала сворачивать покрывало, когда у дома, взметнув клубы пыли и, оставив глубокий след в засыпанной гравием дорожке, резко притормозила спортивная машина Алекса.