— Кейт плакала?

— Да, черт возьми, она плакала. Я бы сказал, что это вполне нормально для женщины, которую бросил муж. Вместе с ребенком, — процедил Лаки сквозь зубы. Бак прав. Надо было пристрелить Петерсона с самого начала.

— Я никогда не бросал ее! И не брошу!

— Ты еще скажешь, что был дома вчера вечером?

— Нет, но…

— Не отвертишься. — Лаки сильнее сжал кулак.

— Да я и не собираюсь, черт возьми! Я был в Бостоне, по делам. И Кейт это знает. Я звонил ей оттуда аж три раза.

— Три раза?

— Один раз в шесть. Потом в восемь, перед тем как идти на деловую встречу. Потом в одиннадцать, когда вернулся в отель. Мы впервые расстались, с тех пор как родился Диллон. Я чертовски скучал по ней.

Лаки показалось, что земля уходит у него из-под ног.

— Кейт звонила мне, — упрямо повторил он, — в слезах. Потому что ты ее бросил.

— Такого не может быть. Мне легче прекратить дышать, чем оставить ее.

Черт возьми! Кейт, очевидно, солгала ему. Но зачем?

— Она знает, что ты дома?

— Нет, я пришел только что.

— Отлично. — Лаки отпустил зятя. — Идем.

Петерсон поправил галстук.

— Что, прямо в офис?

— Да. — Лаки переступил через шкатулочки. — Мне кажется, моя сестричка должна мне кое-что объяснить.

Лаки попытался улыбнуться, когда они ехали в лифте, прекрасно понимая, что ему никак не избежать извинения перед зятем.

— Извини, что ударил тебя.

Петерсон пожал плечами. На нем был полосатый костюм, стоивший, вероятно, столько же, сколько самый лучший бык на ранчо.

— У меня нет сестры. Но если бы была, я бы поступил так же.

— Мне было легче, когда я думал плохо о тебе.

— Да и я привык думать о тебе как о неотесанной деревенщине. Этакий ковбой в тяжелых сапогах и с трубкой в зубах.

— Ненавижу табак. Еще та гадость.