Он повернулся и не оглядываясь пошел прочь. А спустя час покинул Мэлверн.

Норман Пейдж занес над телефоном правую ладонь, опустил и, ссутулив широкие плечи, сунул обе руки в карманы темных потертых вельветовых брюк.

Комната давила на него. Он задыхался среди старинной французской мебели с чрезмерными изысками, среди картин в барочном обрамлении и ярких ковров. Сдвинув темные брови, он зашагал взад-вперед вдоль огромного двустворчатого окна. Его серые глаза, отливающие стальным блеском, в хмурой задумчивости скользили по унылому зимнему парку.

Как же он ненавидит этот дом! Сколько здесь таится неприятных воспоминаний!

За последние семь лет он лишь раз, и то всего на час, переступал порог особняка — в день похорон второй жены Леона. И теперь приехал только потому, что у него не было выбора.

После смерти Филлис, погибшей четыре года назад, он помирился с отчимом. Леон официально усыновил Нормана почти тридцать лет назад, когда женился на его овдовевшей матери. И трехлетний ребенок, не знавший родного отца, который трагически погиб в горах еще до его рождения, безболезненно признал замену.

Лишь после смерти матери, скончавшейся от опухоли мозга, когда ему было семнадцать, начал он постигать истинную природу приемного отца.

Но то было в прошлом, и хрупкие отношения, вновь завязавшиеся между ними, развивались относительно гладко, поскольку Норман сразу оговорил, что намерен встречаться с отчимом только в лондонском клубе, членом коего тот являлся. На нейтральной, так сказать, почве. Теперь Норман был рад, что в свое время проявил милосердие и не отверг протянутую руку Леона, утверждавшего, что он сильно изменился. Норман скептически выслушал заявление старика, но на мировую согласился. Как-никак он был его приемным отцом.