Больше всего Мейбл хотелось заявить Одри, что это не ее дело, но вместо этого услышала собственный голос, тихо признавший, что больше действительно никого не было. По-видимому, Одри не понимала, что появилась на свет в результате единственного и не слишком запоминающегося сексуального эксперимента матери, и Мейбл не собиралась просвещать ее по этому поводу. Как ни прискорбно сознавать, но Одри в свои почти девятнадцать лет, вероятно, была более зрелой в житейском плане, чем ее мать в тридцать шесть.

Мейбл тщательно следила за тем, чтобы дочь не выросла невежественной в вопросах секса. Однако с сожалением сознавала, что не в состоянии внушить Одри мысль: каким бы восхитительным и возбуждающим ни был секс в подростковом возрасте, настоящее наслаждение и удовлетворение приходит только со зрелостью.

Она считала себя вправе посоветовать дочери лишь одно: чтобы та всегда делала только то, что считает для себя правильным. Ей хотелось донести до сознания Одри, что сохранить самоуважение несравненно важнее, чем уступить моральному давлению ровесников или назойливым приставаниям какого-нибудь неоперившегося юнца.

Но как она могла вести с дочерью беседы о сексе, о чувствах взрослой женщины, о женских потребностях, если сама почти ничего об этом не знала?

С тех пор как Одри в начале лета окончила школу, у Мейбл стало иногда возникать ощущение, будто из них двоих ребенок – она, а Одри – мать. Ей казалось, что дочь взрослая, зрелая, что она гораздо лучше способна справиться со всеми проблемами.

Мужчины из их окружения вдруг стали замечать, что Одри выросла и становится очень-очень привлекательной, и Мейбл с тайной гордостью наблюдала, как Одри ловко парировала неумеренные комплименты в свой адрес. Девушка любезно, но твердо давала понять желающим поухаживать, что рассматривает их внимание лишь как отеческую заботу, и вполне недвусмысленно показывала, что их неуклюжее заигрывание ее не интересует. Так же ловко она держала в узде и сверстников.