Однако было бы бессмысленно перекладывать ответственность за случившееся на плечи Фионы Холфорд. Возможно, Мейбл была наивной и даже глупой, но знала, что делает, и понимала, чем рискует.

Впервые, когда Ларри стал ее ласкать и поцеловал, Мейбл была шокирована. Девочка не привыкла к физическому контакту с другими людьми, тем более к ласкам. Отец Мейбл был человеком другого склада, а миссис Бигли никогда не поощряла то, что презрительно называла «телячьими нежностями».

Она отпрянула, и Ларри отпустил ее, поглядывая с интересом и чуть насмешливо. Он был лишь на год старше Мейбл, но по жизненному опыту превосходил лет на двадцать.

– В чем дело, тебе не нравится, когда я тебя целую? – добродушно спросил Ларри.

Мейбл вспыхнула и покачала головой.

– Это потому, что ты не умеешь целоваться, – заявил он с авторитетностью взрослого мужчины. – Подожди, скоро ты научишься, и тебе понравится.

Так оно и вышло. Мейбл понравились не только поцелуи, ей понравилось находиться в объятиях Ларри, понравилось ощущение его близости. Он принадлежал только ей, принадлежал в том смысле, в котором ни отец, ни миссис Бигли никогда не могли бы принадлежать, и это было неимоверно приятно.

Ларри занял в ее жизни главенствующее место, рядом с ним у Мейбл появлялось новое для нее ощущение собственной значимости; опьяненная этим чувством, она не могла даже помыслить о том, чтобы в чем-то отказать юноше. Даже когда это «что-то» было единственным, в чем, как знала Мейбл, отказать она просто обязана.

Ларри был очень нежен и очень убедителен. Хотя впоследствии Мейбл пришлось признаться себе, что первый сексуальный опыт вызвал у нее скорее смущение и неловкость, чем какие-то иные ощущения, ей согревала душу мысль, что она доставила наслаждение Ларри. Он сам сказал об этом, когда помогал одеваться, целуя с такой нежностью, что Мейбл было почти неловко. Потом Ларри с гордостью посадил подружку на новенький мотоцикл, который купил на подаренные ко дню рождения деньги, и повез домой.