Она принялась производить в уме элементарные подсчеты и с ужасом поняла, что в тот момент, когда Бернард крутил с ней роман, этот ребенок лет пятнадцати уже должен был существовать.

Почему он ничего не рассказывал мне об этом? Как я могла позволить так дурачить себя? Может, я не знала не только об этом мальчике, но и о чем-нибудь еще, не менее важном? — размышляла она, наблюдая за спускавшимся с лестницы юношей.

У нее вдруг сильно закружилась голова. Мечты и воспоминания юности, то есть самое сокровенное из того, что она имела на протяжении стольких лет, стремительно рушилось с каждым последующим шагом сына Бернарда. И осознание этого доставляло нестерпимую боль.

Бернард не без удовольствия наблюдал за тем, как на чудесном лице Кэтрин играют противоречивые эмоции. Эта сцена сама по себе была необычной. А участие в ней Кэтрин лишь делало ее более увлекательной.

Кэтрин Уилкинсон даже в юные годы отличалась от других знакомых ему девушек неимоверной силой характера и ярко выраженным стремлением к независимости. Сейчас же она стояла пред Бернардом настолько обескураженная и смущенная, в пальто, покрытом капельками воды, с бутылкой вина в руках, что, глядя на нее, нельзя было не умилиться.

— Робин, у нас гости! — сообщил Бернард сыну.

Кэтрин моргнула.

— Я… живу в соседнем доме… — пробормотала она, не узнавая собственного голоса. — Увидела из окна, что вы вселяетесь сюда, и решила принести вам это… Чтобы поприветствовать вас… и пожелать всего доброго… — Она протянула бутылку Робину.

Тот принял ее и приветливо улыбнулся.

— Очень мило с вашей стороны! — Разговаривал он с тем же южным акцентом, но его голос был выше отцовского. — Нам следует познакомиться. Пожалуйста, проходите.

Кэтрин еще больше смутилась.