Но их день был еще далек от завершения. Впереди значилась Таймс-сквер, где было светло как днем от рекламных огней.

Керри сошла с подножки автобуса, на котором они добирались до пересечения Бродвея и Седьмой авеню. Она ступила на тротуар и сделала всего пару шагов, но в многолюдье это малое расстояние, отделившее Ронана от его подопечной, тотчас наводнилось потоком голов, так что он на несколько мгновений потерял ее из виду, и им овладела паника.

Ронан вырвался вперед, рассекая людскую реку, взглядом отыскивая миниатюрную девушку. А когда он буквально наткнулся на нее, застывшую в ожидании, то поразился тому, что улыбчивое лицо, которое он впервые увидел на борту самолета, а миг назад упустил, теперь вновь обретенное, показалось ему родным и бесконечно милым. Ронан тут же расплылся в улыбке, затем, смутившись собственных ощущений, сурово нахмурился, высказав Керри свое недовольство тем, что она так неосторожно оторвалась от него в районе, который никогда не отличался безопасностью для горожан и туристов. Он поспешил погасить в себе эту волну странной экзальтации и перешел на свой обычный подчеркнуто небрежный тон.

Однако Керри, казалось, хранила совершенное безразличие к нему и его действиям, всецело поглощенная исследованием непостоянного пространства вокруг себя. Она уже успела понять, что наблюдать за людьми порой не менее интересно, чем любоваться архитектурной статикой. Керри вертела головой во все стороны, взыскательно всматриваясь в движение, вслушиваясь в нечленораздельный монолог ночного мегаполиса, наблюдая захватывающий экспромт на подмостках первозданной сцены.

Ронан О'Киф попытался привлечь ее ускользающее внимание к себе. Как всегда непринужденно он высказал очередное предложение, которое заключалось в том, чтобы закончить день там, где он был начат.