Следующие несколько дней у Брайди было такое чувство, будто со временем что-то случилось. Иногда минуты тянулись так, что ей хотелось кричать. Это были минуты, когда она понимала, что навсегда отторгнута от своей дочери, и тогда время превращалось в засасывающую бездну, готовую поглотить ее. В такие моменты она от всей души жалела, что из чувства долга просмотрела бумаги матери. Незнание было бы неизмеримо лучше этой ноющей боли, которую она носила в себе.

Раны ее затягивались на протяжении долгих лет после рождения дочери, со временем она стала свыкаться с мыслью об ее отсутствии и научилась жить в относительном мире с собой. Когда же по воле случая она узнала, что Крис Корнби живет всего в пятидесяти милях от нее и в то же время в такой недосягаемости, старые раны открылись и начали кровоточить.

Она почти не спала. Она теряла в весе. Все знакомые учителя спрашивали ее, что с ней. Шэрон беспокоилась за нее. И всем Брайди упорно твердила одно:

— Со мной все в порядке. Может, у меня грипп… и весенняя лихорадка.

А иногда, сидя за столом в школьной библиотеке или на своей веранде и глядя в океан, Брайди вдруг понимала, что прошел целый час, а она даже не заметила, погруженная в свои мысли, вспоминая перипетии той сцены в кафе-кондитерской. Каждую интонацию Крис, каждое ее слово и жест. Пытаясь вернуть свою дочь, восстановить с ней связь.

Но все было тщетно.

Крис это одно. Падди — другое.

Брайди думала и о нем и о его предложении. Он был ее наваждением, он являлся ей в эротических снах, которые смущали и беспокоили ее. Она болезненно переживала всякое вторжение в свое добровольное безбрачие, она свыклась с ним за эти годы. Нарушить же его с отцом Крис?.. Худшее несчастье трудно было придумать. Однако поцелуи Падди жгли ее, они запечатлелись и на теле и в душе, и она не могла стереть их из памяти, сколько ни пыталась.