— Патрик, ты снова уезжаешь, и надолго… — произнесла она фразу, которую полагалось произнести матери, тоскующей перед разлукой с сыном.

— Да, но ты не скучай. Осенью встретимся.

Неужели Гай ему сказал об уговоре насчет разлуки в полгода? Но Рамона не хотела ничего выяснять.

— Ты прилетишь сюда? — спросила она.

— Не получится. — Патрик напряженно улыбнулся. — Я прилечу в Париж.

— Понятно. — Рамона кивнула, она знала, новая девушка сына учится в Сорбонне.

Что ж, все хорошо. Она наконец остается в доме одна. Ей никто не будет мешать. Она поцеловала сына в щеку, получила ответный поцелуй, испытывая отвратительное чувство — абсолютной бесчувственности.

И Рамона осталась одна в большом доме в Сакраменто. В нем было тихо-тихо — так, как хотелось ей. Она бродила по комнатам, ничего не делая, выходила в сад, скользя взглядом по любимым цветам. Клематисы, фиолетовые и красные, увивали дальнюю стену. К ним почти вплотную подступали пышные флоксы, оранжевые и сиреневые. Чуть ниже ростом были большеголовые ромашки… Аромат цветов, который обычно волновал Рамону, сейчас оставлял ее совершенно равнодушной. Как будто она утратила обоняние, которое у нее всегда было тонким.

Это ненормально, билось в ее мозгу, меня раздражало даже присутствие сына в доме. Это ненормально, если я ощущаю облегчение, когда муж надолго уезжает по делам.

Вечером, лежа в постели с открытыми глазами, Рамона думала, что ей осталось жить на земле не так уж и долго — большая часть жизни прошла. Но от этой мысли она испытывала не тоску и печаль, а облегчение: все кончится само собой, нужно только подождать…

Она сворачивалась клубочком и утыкалась носом в подушку.

Прежде она утыкалась носом в плечо Гая, а он обнимал ее, и она засыпала. Но сейчас ей не хотелось даже этого. Неужели той горячей женщиной, которая готова провести бессонную ночь, занимаясь любовью с мужем, была она?