— А вот ничего ты не получишь, — тихо, чтобы никто из окружающих не услышал, сказала Рамона.

Внезапный порыв теплого октябрьского ветерка приподнял пустой пакетик из-под сахара, который будто только и ждал момента, чтобы отправиться в веселый полет над асфальтом. Но ничего не вышло, чужая воля победила — Рамона резко прихлопнула пакетик ладошкой, тем самым пресекая его попытку взлететь. Не хватало еще, чтобы он упал на асфальт, и тогда ей пришлось бы потянуться за ним, а ее глаза наверняка оказались бы на уровне горящих желанием шоколадных глаз.

Покосившись на светло-коричневые щеки своего воздыхателя, Рамона с трудом удержалась, чтобы не вздрогнуть. Было отчего — в уголках толстых губ уже собрались слюни, они вот-вот закапают на чисто вымытый асфальт.

Рамона не позволила себе напрячься, хорошо зная, насколько тонко собаки улавливают страх человека. Куда же провались хозяйка этого гладкобокого боксера? Мадам вошла в кондитерскую вместе с этим типом в тот момент, когда Рамона, сидя за столиком перед кафе, занесла вилочку над первым пирожным. Наверняка никак не может выбрать. Ее можно понять — даже Рамона, которая вовсе не из тех, кто млеет от сладкого, надолго задержалась у витрины, не решаясь остановить выбор на одном пирожном в ущерб остальным. Воздушные, полувоздушные, щедро посыпанные шоколадом и плотно обложенные тонко нарезанными апельсиновыми дольками, и… Нет, одернула она себя, отрываясь от витрины, пора кончать эту муку, и вместо одного пирожного выбрала два. Уехать из Парижа без пирожных в животе просто недопустимо.

Сейчас Рамона завершала свою работу над пирожным под названием «Страсть», и надо же боксер уставился именно на него. Рамона вообще-то не боялась собак, они к ней всегда хорошо относились. Но эта собака — французская. Дело не в том, что боксер наверняка не понимает по-английски, а она неважно говорит по-французски. Дело в другом. Один великий человек изрек весьма многозначительную фразу: если бы я не был человеком, я хотел бы быть парижской собакой.