В первую ночь шел дождь, он колотил по окну, выходившему в колодец двора. Из квартир напротив — к гостинице примыкал по фасаду жилой дом — доносился запах жареной рыбы и овощей, он странным образом волновал Рамону, напоминая об утраченной, причем давно, простоте жизни. Утром, выпив в подвальчике кофе с огромным куском хрустящего багета, который она щедро намазала персиковым джемом, Рамона отправилась на Монмартр.

Было воскресное утро, и небу, казалось, лень пробудиться так рано, как Рамоне, оно до сих пор не сбросило серое одеяло облаков с холма. Но, хорошо зная парижские нравы, Рамона понимала: это ненадолго. Временно, переменчиво и быстротечно — как и все в этом городе. Все основательнее вживаясь в этот город с каждым приездом, Рамона меняла свое мнение о нем. Поначалу, когда они с Гаем приехали сюда двадцать лет назад, она решила, что город, однажды переживший революцию, никогда не станет таким основательным и самоуверенным, как Лондон, и что вертлявость Парижа проистекает из его истории. Но потом Рамона соотнесла нравы города с его климатом и поняла: здесь можно жить нараспашку, как в Мексике. В этом заключена причина легкости городской натуры.

Так почему бы и ей не жить в ритме города? Так, как — она уверена — здесь живет Гай?

Взобравшись по ступенькам к храму Сакре-Кёр, откуда в солнечные дни виден весь Париж, Рамона уткнулась носом в туман. Едва просматривались бесконечные Елисейские поля, а загородный деловой Дефанс угадывался лишь потому, что Рамона знала, где стоят его небоскребы, выстроенные из зависти к Америке.

— Мадам? — услышала она бархатный баритон и оглянулась. Перед ней стоял молодой мужчина с планшетом в руках. Художник с Монмартра. — Я хочу вас… — он сделал паузу, — нарисовать.