Гевин усилием воли попробовал себя встряхнуть. Для начала напомнил себе, что Равен Френч оклеветала его. И он еще думает о том, чтобы она начала ласкать себя прямо в его офисе?! Он застонал про себя, абсолютно не понимая, что с ним творится. И он предпринял еще одну попытку собраться с мыслями. Так, о чем они вообще здесь говорили? Ах да!

— Почему вы готовы признать свою вину в первом, но не во втором случае?

— Я бы не стала употреблять такое слово, как «вина», но не буду с вами спорить. Итак, почему я готова согласиться с первым вашим условием, но не приемлю второго? Моя книга действительно ложь — опять-таки в вашей терминологии, — но я не согласна с тем, что оклеветала именно вас. Сами подумайте, как я могла это сделать, если до субботы не была с вами даже знакома?

— Мне тоже любопытно, как точно вы смогли описать меня — за исключением нескольких немаловажных моментов, — не будучи со мной знакомы, но главное то, что вы меня оклеветали! — заявил Гевин.

— Но ведь это роман, почему вы не хотите понять столь простую вещь?

— Роман? Неужели? — отпарировал Гевин. — Почему же тогда все уверены в том, что это ваши собственные мемуары из вашей собственной жизни и практики? Кстати говоря, даже я, — Гевин сделал ударение на местоимении, — постеснялся бы писать такое, даже если то, о чем вы написали, происходило на самом деле.

— Я сама ума не приложу, — помимо своей воли призналась Вайолет и пожала плечами. — Может, мне так убедительно удалось написать свой роман, что все поверили, будто все происходило на самом деле? Что касается некоторых сцен… — Она откашлялась. — Может, кое-что действительно было, но все уже в прошлом. К тому же закон, насколько мне известно, не запрещает некоторой… м-м-м… разнузданности в сексуальных отношениях, если это происходит с обоюдного согласия сторон и не унижает ничьего достоинства. И вообще, — запальчиво продолжила она, — я считаю, что вас это не касается!