Поднявшись по ступеням крыльца, Лори очутилась в холле; отсюда тянулись ряды служебных кабинетов. Там, в небольшой комнатке, располагалась и ее мастерская. Перед этим она на несколько мгновений задержалась в мощенном булыжником дворе.

Здесь в 1797 году Эфраим Пэджет, ее великий прапрапра… дедушка открыл крохотное стекольное производство. В детстве Лори никогда не надоедало слушать семейные предания.

— Правда, что он пришел сюда пешком из Ливерпуля босиком — правда? А ему было всего тринадцать лет? — Этот вопрос она задавала отцу сотни раз, и всякий раз он торжественно произносил:

— Да, дитя мое, шаг за шагом, питаясь одним лишь хлебом.

И глаза пятилетней Лори наполнялись слезами.

Сейчас Эфраим взирал на нее с портрета работы Лоренса, висящего на обшитой деревянными панелями стене рядом с двумя десятками прочих Пэджетов, с видом такого довольства и процветания, словно родился с дюжиной серебряных ложек во рту и не имел ни малейшего представления о том, что это такое — стереть ноги до крови.

Неожиданно стоявший у нее в горле уже несколько дней комок исчез, оставив после себя лишь ощущение легкой боли.

— О, Эфраим, — еле слышно прошептала она, — как ты, должно быть, гордился всем этим. Надеюсь, твой дух не бродит здесь и не видит всего, что происходит с нами.

Лори вздохнула, затем, решительно поведя худенькими плечами, поднялась по лестнице.

Минуя отцовский кабинет, она бросила взгляд на дверь и сквозь матовое стекло заметила чей-то силуэт. Наверное, миссис Джонсон, секретарь отца. Но нет, та пониже ростом, силуэт, похоже, принадлежал мужчине. Наверное, это Джеймс — готовится к предстоящей встрече.