Бобстер, пожалев свою несчастную хозяйку, подобрался к ней поближе и устроился около ее ног.

— Только ты меня и понимаешь, — вздохнула Эмми. Мысль о том, что она самая-самая несчастная, немного согрела душу: в конце концов, самым-самым, пусть даже и несчастным, быть лучше, чем прозябать в сером мирке, лишенным как радостей, так и невзгод. — И почему я такая наивная дура?! Просто жуть! Вечно кто-то водит меня за нос и выставляет какой-то имбецилкой. А я, как будто у меня и впрямь работает только одна извилина, продолжаю вестись на разводки своих типа друзей. Когда мы подружились с Анной, я во всем ей помогала: решала за нее задачки по математике — ведь бедняжка не могла справиться даже с простецким уравнением, — писала за нее сочинения — ведь она не могла описать даже картинку с цветком и вазой. А когда Анна убегала на свидания с парнями, кто втюхивал ее предкам байку про дополнительные занятия по истории? Ведь было время, когда наша Анна думала, что войну между Севером и Югом развязал Авраам Линкольн… Конечно, имбецилка Эмми делала для Анны все: если дружить, так разбиваться для друзей в лепешку. Нет уж, хватит с меня! — Эмми тряхнула головой и провела рукой по мокрым щекам. — Больше я никому не буду верить. Никому и никогда. И помогать тоже не буду — пошли они все…

Эта мысль настолько придала Эмми сил, что она порывисто вскочила и тут же ударилась головой о полку, которую много лет назад кто-то поставил на старенький сервант.

Эмми тихо заскулила, потирая ушибленный затылок, и тут же услышала скрежет: неаккуратно поставленная полка накренилась. Еще чуть-чуть — и полка свалилась бы на Эмми, но она успела удержать ее рукой, крикнув Бобстеру, чтобы он отбежал подальше. Полка все-таки свалилась, но, благодаря задержке, наделала куда меньше шуму и разрушений, чем могла бы.