Последнюю ночь свою на земле князь Ростислав ночевал не в опочивальне, а в церкви. Восковые свечи всю ночь ярко освещали храм, а добрые монахи читали над ним часы. Облаченный в кольчугу, украшенную золотыми накладками, в красном корзне, подбитом мехами, с чеканным золотым обручем на голове, он спал в дубовом гробу, таком тяжелом, что утром, после панихиды, его выносили из храма восемь человек. Когда гроб покинул церковное крыльцо, к погребальной процессии присоединился конюший, что вел в поводу заседланного по-прежнему отцовского коня.

Буруна подвели к разверстой могиле. Да уж не хотят ли они убить славного скакуна, как то делалось в старые времена?! Хоть сердце мое и плакало от горя, но кулаки невольно сжались. Я решился воспрепятствовать гибели благородного животного.

«Ты дуброва моя, дубровушка,

Ты дуброва моя зеленая,

Ты к чему рано зашумела,

Преклонила свои веточки?» - запели молодые девушки, каждая из которых несла в руках сноп алых маковых цветов. Тут я обратил вниманье на то, что монахи больше не поют, да и в процессии их боле не видно. Кто-то подал мне знак первым бросить в могилу горсть земли.

«Из тебя ли, из дубровушки,

Мелки пташечки вон вылетали,

Одна пташечка оставалася,

Горемычная кукушечка!» - продолжали девушки печальными голосами. Многих из них я знал по имени либо в лицо, но теперь все они казались какими-то незнакомыми. Были они босы, в грубых рубахах, с распущенными косами.

Конюший расстегнул подпруги и снял с конской спины окровавленное седло.

«Что кукует она день и ночь,

Ни на малый час перемолку нет?» - пели девушки.

Конюший совлек теперь с коня попону.