На узком клеёнчатом топчане, раскинув руки, спал ефрейтор Любов. Во сне он улыбался. Курчавый, с широким добродушным лицом, он походил на большого ребёнка. Впрочем, этот «ребёнок» легко выжимал двухпудовку и десятки километров бессменно носил тело станкового пулемёта.
— Если бы здесь был Вобан, — вполголоса говорил Синицын маленькому Ершову, — он обязательно соорудил бы доволнительные укрепления. Или нет, он прорыл бы подземный ход в город. Ты знаешь, кто такой Вобан?..
Ершов нехотя признался, что никогда не видел Вобана. Синицын с жалостью посмотрел на товарища.
— Его и не увидишь. Он ещё в восемнадцатом веке умер…
— Опоздал родиться, Ершов, — с усмешкой заметил Сибирко. — Не знаю, что у нас делал бы Вобан, а вот на месте сержанта я заставил бы вас побыстрее разворачиваться с набивкой лент.
Для Синицына сразу же потускнела жизнь. Он уже предвкушал удовольствие пуститься в длинные исторические экскурсы, чтобы «просветить» несведущего Ершова. Но тут вмешался этот Сибирко, и настроение рассказывать сразу же пропало. Обиженный, он замолчал и принялся сосредоточенно работать. Сибирко понял, что обидел Синицына. Он совсем не хотел этого и потому сказал успокаивающе:
— Ты не сердись, я ведь шучу…
Синицын промолчал, но обида его моментально рассеялась.
Закончив заголовок «Боевого листка», Сибирко принялся печатными буквами переписывать заметки. Он читал их вслух, слово за словом, словно диктуя себе:
«Мы окружены врагом, мы внешне оторваны от всех, но внутренне чувствуем неразрывную связь со всем близким нам, дорогим, с нашей родиной. Верим в победу над врагом и ДОТ не сдадим. Будем биться до конца…»
Сибирко, как истый художник, отходил на шаг-два от стола и любовался заголовком.