Пули осыпали снег и землю, бешено колотились в переплёты и пронзительно взвизгивали при рикошетах. Иногда они влетали в помещение, впиваясь в деревянную обшивку.

— От амбразур! — кричал комендант.

Пулемётный огонь усиливался. Рядом у самых стен ложились мины. Наблюдать за полем стало опасно. Комендант приказал прекратить стрельбу, чтобы не выдавать расположения амбразур. А немцы, обнаглев, подтягивали пулемёты ещё ближе.

Поддерживаемые огнём, отдельные солдаты добрались до проволочных заграждений и, лёжа, выстригали проходы.

Удавалось лишь на несколько секунд прильнуть к амбразуре и — сразу же укрыться.

В эти минуты был тяжело ранен Петя Синицын. Неожиданно он откинулся назад и схватился за плечо. Лицо побледнело. Несколько секунд он сидел, потом склонился и рухнул на пол. Его подхватил Любов. Раненого отнесли на топчан. Это произошло быстро; все понимали и все молчали.

Первым словно очнулся комендант. Он смотрел на раненого, и, казалось, лицо его сводили судороги. Не выдержав, подскочил к пулемёту и приподнял спусковой рычаг. Пулемёт встрепенулся. Усов ожесточённо поливал поле свинцом, прикрыв один глаз и прикусив губу. После нескольких длинных очередей он опустил рукоятки затыльника, повернулся и нетвёрдой походкой подошёл к раненому. Калита разрезал гимнастёрку Синицына и накладывал на плечо повязку. Каждый новый слой бинта окрашивался кровью. Синицын, закрыв глаза, тихо стонал.

Умолкнувший пулемёт Усова словно подал команду фашистам. С трёх сторон поднялись густые цепи их касок. В промежутках между цепями над заснеженными брустверами прыгали вспышки в стволах пулемётов.

— Огонь! — скомандовал комендант.

Одновременно заговорили пулемёты и хлопнули залпом винтовки. И снова гитлеровцы не выдержали. Скрюченные, бежали они обратно. Некоторые, запутавшись в колючке, со злостью рвали и отбрасывали шинели и тут же, подбитые, падали.