— Садитесь, гостем будете! — язвительно сказал Сибирко.

Немец не понял. Он поднял глаза. И вдруг, словно чего-то испугавшись, истошно закричал и бросился к двери. Его удержали. Но он, выкатив обезумевшие глаза, что-то лепетал и рвался вперёд.

Вскоре всё выяснилось. Ошеломлённый происшедшим фашистский унтер потерял чувство времени. Он вспомнил высеченный им огонёк, ползущий к взрывчатке по шнуру. Это помещение, в котором он находился, его же рукой было обречено на уничтожение. Русские спокойны и не знают, что через секунду — две их укрепление вместе с ними, вместе с оружием, и главное, вместе с ним, немецким унтер-офицером, в оглушительном грохоте взлетит кверху. Ужас охватил пленника. Он метался, объяснял по-немецки, а его не понимали.

Но его поняли. Перетрусивший немец не сознавал, что срок горения шнура давно прошёл. Он всё ещё ожидал взрыва. Лишь обгорелый конец шнура, обрубленный «инженерами» и показанный пленнику, подействовал на него, и немец успокоился.

— Однако, ты не из храбрых, — сказал Калита, обращаясь больше к бойцам, чем к немцу.

— Что же с ним делать? — спрашивал комендант.

— Известно, что делать, — сказал Сибирко.

— Следовало бы допросить, но проклятый фашист, кажется, по-русски не знает ни единого словечка. Да и мне с немцами разговаривать не приходилось. Впрочем, с допросом мы тоже успеем. Нужно перетащить взрывчатку.

Допрашивать немца пришлось Горяеву. Когда-то в средней школе он изучал немецкий язык. Кроме того, в его вещевом мешке вместе с наставлением по стрелковому делу и томиком стихов Тихонова оказался русско-немецкий словарь.

Дело было новым и совсем нелёгким. Во-первых, Горяев, не знал даже самых элементарных основ дознавательного искусства, во-вторых, сейчас он понял, что посредственные отметки, которые он получал в школе за свои познания в немецком языке, были более чем справедливыми, пожалуй, преподаватель был даже несколько щедрым.