Джазлин кинула ему собачье печенье. Когда она заваривала чай, за окном раздался шум мотора. Длинный, блестящий на солнце спортивный автомобиль въехал во двор.

— Хм, шикарная машина! — пробормотала Джазлин.

Она привыкла к визитам богатых клиентов, желающих заказать портрет у талантливого художника. Решись отец писать одни портреты, скоро стал бы богачом! Но Эдвин всегда предпочитал писать то, к чему лежала душа, — как и его дочь, свободу он ценил выше материальных благ.

Рембрандт предостерегающе залаял.

— Фу, Ремми! — приказала Джазлин, не сводя глаз с окна.

Из автомобиля вышел мужчина лет тридцати пяти, высокий, темноволосый, в строгом темном костюме — должно быть, прямо с работы. То-то он обрадуется, если Рембрандт вздумает с ним «поздороваться» и оставит на дорогих брюках клочья шерсти!

Выйдя из кухни и тщательно прикрыв за собой дверь — Рембрандту доверять не стоило, — Джазлин вышла в холл. На полпути, сама не зная зачем, на секунду задержалась перед зеркалом. Не считая нескольких собачьих шерстинок на юбке, выглядела она безупречно — словно и не было позади нелегкого рабочего дня. Среднего роста, стройная, с платиново-белокурыми волосами, фиалковыми глазами и белоснежной кожей, Джазлин была настоящей красавицей, и строгий темно-синий костюм придавал ей особое очарование.

Раздался звонок, и Джазлин поспешила открыть дверь — не стоило заставлять клиента ждать.

Вблизи незнакомец оказался еще крупнее — он возвышался над ней дюймов на восемь. При взгляде на него у Джазлин непонятно с чего вдруг екнуло сердце! Однако она взяла себя в руки и приветливо улыбнулась, ожидая, что гость представится и объяснит, зачем пришел.

Но незнакомец заговорил не сразу. Несколько секунд он молчал, не отрывая взгляда от ее лица, словно вбирая глазами фиалковый блеск, нежную кожу, чувственный изгиб полных губ.

— Я хотел бы поговорить с мистером Палмером, — произнес он наконец.