— Гарри, — строго сказал он, — я уже говорил твоей маме, что ты, кажется, не в себе.

Гарри захохотал пуще. Лицо мальчика раскраснелось, по щекам катились крупные слёзы.

— Нет, нет, — едва произнёс он сквозь смех. — Всё дело в моём пернатом друге.

— Ты ведёшь себя очень глупо, — нахмурилась мама. — Ешь лучше яйцо.

Мэдисон неодобрительно взирал на всю семью. Не то чтобы он был против того, что они завтракают, нет, он даже не был против многих блюд, стоявших на столе, и давно собирался сказать Гарри, что семечки и зерно хорошая еда только для обычного, самого обычного попугая. Но бедняга не мог смотреть, как Холдсворты уплетают за обе щеки варёные яйца. Мэдисону казалось, что такое поведение в его присутствии по меньшей мере бестактно.

И всё же он с живым интересом наблюдал за тем, кто как ест.

Женщина поставила яйцо в пашотницу тупым концом вверх, стукнула по нему ложечкой и очистила верхушку от скорлупы, обнажив белок, гладкий, как тонзура у монаха.

Мужчина поставил яйцо в пашотницу острым концом вверх и одним ударом ножа отсёк у него верхушку.

Мальчик обошёлся без пашотницы. Он просто очистил яйцо от скорлупы, положил на тарелку и в несколько секунд превратил его вилкой в мягкую жёлто-белую массу.

— Ой, — взвизгнул Мэдисон.

Господин Холдсворт оторвался от газеты.

— Птица определённо что-то сказала, — заметил он. — Какое-то слово.

Гарри ухмылялся во весь рот.

— Что смешного? — недовольно спросил папа.

— Скажи «доброе утро», — попросил Гарри.

— Я уже поздоровался с тобой, — напомнил папа.

— Да не мне скажи, Мэдисону. Ну же — «доброе утро».

— Гарри, отстань от папы, — сказала мама. — Дай ему спокойно почитать газету.

— Папа, ну пожалуйста. Что тебе стоит?