Она держит в объятиях Билли; нет, это, оказывается, Эдуард, это Эдуард умирает, истекая кровью. Во всех снах мама - танцует под песенку о синери, глядя перед собой невидящими фиалковыми глазами. Снова начал сниться Нед, в том самом белом костюме, он ведет ее в спальню жены, называя женой ее, Элен, наконец-то она попалась, бормочет он, наконец-то она его... навсегда... Элен смотрит на Неда, на уставленный сверкающими бутылками туалетный столик, хорошо бы схватить слепящую бликами бутылку и убить его... есть, схватила!... но стеклянная бутылка вдруг превращается в бриллиант; какой же он холодный, но как он жжет ее...

Она боится этих снов, как хочет поделиться с кем-нибудь своими страхами, но с кем? С Энн? С Льюисом? Нет, только не это.

Днем было не так страшно, но все-таки страшно. И этот постоянный страх тоже ее пугал: она должна преодолеть себя, она должна быть сильной - ради ребенка.

Она чувствовала, как все больше узнает своего ребенка: он стал уже ее другом и хранителем ее тайн. Она знала его вкусы и привычки, вот так, заранее, как знала даже день, когда он в ней появился: 16 июля, конечно 16 июля, ведь в этот день погиб Билли. Потому что благодаря этому ребенку Билли не умер - они не сумели убить его.

- Я должна успокоиться, я должна быть сильной, - чуть не вслух твердила она иногда, раскачиваясь в такт словам и осторожно прижимая ладони к животу. Должна быть сильной - ради ребенка, ради Билли. Надо все время думать о Билли - это очень и очень важно, ведь ребенок никогда его не увидит... Она изо всех сил старалась не думать об Эдуарде, и когда он вопреки ее стараниям - снова заполонял ее мысли, она чувствовала себя виноватой.

И за это чувство она тоже себя ненавидела, почти так же, как за страх перед кошмарами. Сейчас ей некогда быть виноватой; за ощущением вины скрывалось слишком многое. Это ощущение пришпоривало ее мятущийся ум, заставляло выискивать лазейки, подталкивало к неизбежному выбору, и она старалась спрятаться от этой неизбежности.