Оставив газету, она невидящим взглядом окинула комнату. Снова ее охватили страх и отчаяние, но она заставила себя успокоиться.

На стуле лежал темно-зеленый свитер, Льюис вчера его здесь оставил. Очень дорогой свитер, она задумчиво разглядывала чудесную шерсть. Ей ничего не стоило пойти с ним на ленч. Так же как ничего не стоило уговорить его остаться дома. Достаточно одного ее слова или взгляда. Достаточно с самого первого дня, как только они уехали из Рима.

Но она слишком хорошо относилась к Льюису, и потому (она очень старалась!) он до сих пор не дождался от нее ни этого слова, ни этого взгляда. Она боялась ранить его, боялась обидеть, но ее удерживало и что-то еще, какое-то упрямство, она отчаянно цеплялась за память об Эдуарде, не решаясь покончить с коротким ослепительным счастьем, которое до сих пор давало ей силы.

Но ведь она так одинока. Ей страшно. Она посмотрела на улицу, мокрую, пустынную... И снова вспомнила о Льюисе, еще раз порадовавшись своему благоразумию, но к этой радости почему-то примешивалось сожаление.

Стало быстро смеркаться. Занавесив в половине пятого окна алыми шторами, Элен зажигала лампы и усаживалась перед черным викторианским камином. Иногда заваривала себе чай. Этот нехитрый ритуал доставлял ей удовольствие. На ее родине, в Алабаме, даже в конце года не бывало таких промозглых холодов. Однако ей нравится этот туманный мрак. И терракотовая листва лондонских платанов, и кучи мокрых листьев по краям мостовых, и схваченные утренним инеем ветви и трава, нравился самый запах лондонского воздуха с острым привкусом земли и копоти. А больше всего этот свет, серый, мягкий, это тусклое марево над Темзой.