Ей было приятно вглядываться в неспешно угасающий день, смотреть, как он все больше наливается вечерней темнотой, как зажигаются фонари, как люди, выскочив из метро, торопятся домой, пряча в воротниках зябнущие щеки. Эта будничная размеренность убаюкивала. Она надеялась, что скоро выпадет снег, ведь она видела его только на фотографиях.

В этот домик они попали неожиданно. Сначала они остановились в доме приятельницы его матери, в роскошных апартаментах на Итон-сквер. Хозяйка дома, американка по происхождению, была погружена в предрождественские хлопоты, этой шикарной даме было не до них. Элен вся сжималась от одного ее вида и от бурной светской круговерти, в которую с таким азартом готов был окунуться Льюис. Едва они завершили работу над фильмом, Элен почувствовала, как она устала, как измотаны ее нервы; все события этого безумного лета словно разом на нее навалились; в искаженном виде, чудовищно переплетаясь, они вторгались в ее сны. Единственное, что ей было нужно - теперь-то она поняла это, - очутиться в покойном месте, заползти туда, как заползает в нору раненый зверь, и, свернувшись калачиком, отлежаться.

На Итон-сквер дольше нельзя было оставаться, и тут Льюису, пребывавшему по этому поводу в раздражении, позвонила некая леди Энн Нил, художница-портретистка; Льюис едва ее знал, от общих знакомых она случайно услышала, что ему нужно жилье, она может предложить свой коттедж.

"Это неподалеку. У меня там же, за домом, студия, - объясняла она чуть резким голосом, - но я сейчас живу у подруги, так что можете воспользоваться моим коттеджем".

На следующий день они поехали взглянуть на обещанное пристанище. Осмотр скромного домика с террасой занял немного времени: две спаленки, гостиная, кухня. В спаленках медные кровати, накрытые лоскутными одеялами, тряпичные коврики и керосиновые лампы. На кухне имелась большая черная плита, шкаф с небрежно расставленным на полках старинным споудским сервизом - белый с кобальтом - и типично йоркстоунский холоднющий пол.