- Они не решатся нас раздавить...

Но ведь в Китае решилась. И в Тбилиси. И в Вильнюсе... За прошедший день Рита узнала многое - то, что как-то проходило мимо ушей, скользило по краю сознания. Значит, танки. А в них, наверное, уже не мальчики. И с этими танкистами никто, как с теми, вчерашними, не разговаривал, листовки им не давал... В три часа радио замолчало, и Рита мгновенно провалилась в глубокий сон. Казалось, только закрыла глаза, а уже утро, звенит, заливаясь, будильник. Тут же, еще не встав, включила "Эхо".

- Поезжайте к Белому дому! - призывал взволнованный голос. - Смените тех, кто провел здесь ночь. Они замерзли, устали! - "Значит, не было штурма. Слава тебе, Господи!"

Дождь льет как проклятый, как нанятый. Тихо, словно вор, Рита выскальзывает из постели, влезает в брюки, натягивает на себя свитер. Ничего себе август!

И тут входит мама. Боже мой, мама! Да она сроду раньше десяти не встает.

- Доченька, не уезжай, - жалобно просит она. - Там страшно.

- Мне страшно дома, - отвечает Рита, и это правда. - Там страх проходит: нас много.

- Что я буду делать, если с тобой что-то случится?

Мамины глаза наполняются слезами. И, глядя В эти полные слез глаза не помнит Рита, чтобы мама из-за нее когда-нибудь плакала, - не успев сообразить, что такое она говорит, Рита врезает матери ев всей жестокостью молодости:

- Ничего, у тебя есть твоя опера. И Аркадий Семенович.

Слезы высыхают сразу, будто кто стер их платком. Мама смотрит на дочь долгим взглядом.

- Спасибо. Утешила.

Она поворачивается к Рите спиной, идет на кухню.

- Я буду тебе звонить, - говорит ей вслед, сразу раскаявшись, Рита.