Ему стало жарко от одного прикосновения к ней, что же будет, когда она с ним заговорит?

Он помнил, как очнулся в захолустной никарагуанской деревушке шесть лет назад и потом провел девятнадцать месяцев, мучаясь от незаживающих ран и от невозможности вспомнить, кто он и откуда. Он умел разговаривать, мог накормить и одеть себя. Он был способен писать, читать и говорить на двух языках. Но все его прошлое начисто исчезло у него из памяти.

Он не узнал даже своего отца, когда Эдвард Джонсон наконец разыскал сына и привез его домой, в Хьюстон. Он не узнал ни мать, ни братьев, ни сестру, ни дедушку с бабушкой, ни своих друзей. Все они поочередно рассказывали ему о его жизни - о его пристрастиях в еде, о его проделках, о полученном в детстве воспитании, о написанных им статьях. Ему даже показывали фотографии.

Но "воспоминания", которые они вкладывали ему в голову, не имели ничего общего с тем, что возникло сейчас. Те "воспоминания" не были трехмерными. В них не было звуков и запахов.

Раф повернулся и взъерошил себе волосы, вглядываясь в красивую женщину, неподвижно лежавшую на диване.

В тех "воспоминаниях" не было ее.

Почему? И что будет, если он прикоснется к ней снова?

Медленно, словно влекомый огнем, тепла которого не ощущал целую вечность, Раф встал с дивана, придвинул к себе стул, сел на него и стал пристально разглядывать незнакомку.

Он ждал, надеялся, молил Бога, чтобы этот день настал. А теперь вдруг.., испугался. Ему хотелось встряхнуть ее, потребовать, чтобы она рассказала все, что знает, или.., выбежать из комнаты.

Но ведь он за этим и вернулся в Мемфис. Здесь он жил до того, как получил задание поехать в Никарагуа, и здесь он надеялся найти ответы, которых не нашел в Хьюстоне.

Раф медленно протянул палец к гладкой бледной щеке. Ему захотелось проверить, так ли нежна ее кожа, как казалось, - будто лепестки гардении из сада его матери.