При виде гонца из Франции я тяжело вздохнула:

- Мсье, сколько ваших черных собратьев стояли передо мной с подобными же вестями?

- Что, Ваше Величество?

Бедный лягушатник, ему невдомек было, о чем я говорю.

Он поведал о смерти очередного французского короля, об очередном убийстве, ибо этого Генриха, Генриха III, тоже убили, и теперь на трон Валуа вступил очередной Генрих, Генрих IV. Однако не Валуа, этот французский король, благодарение Богу, - протестант.

- Чернила, бумагу, все самого лучшего качества! - кричала я окрыленно. - И пусть приготовят королевскую печать!

Дражайший король и кузен, наш брат во Христе..."

В то лето я пять или шесть раз писала ему собственноручно, советовала, ободряла, посылала молитвы и пожелания успеха и не очень обижалась, когда он не отвечал. Разумеется, он вел гражданскую войну, сражался за жизнь и трон, даже за свою столицу, которая оставалась в руках папистов. Роберт Сесил соединил отцовское провидение с донесениями Уолсингемовых лазутчиков, когда сообщил: Все протестанты, по всей Европе, стекаются под его знамена".

Он заглянул мне в глаза ясным и умным взором, и я прочитала подтекст.

Как раз по душе моему лорду. Если не запретить, он сейчас же помчится во Францию, а запретить - сбежит тайком, ускользнет, и я не буду знать, где он...

***

Летняя ночь была в разгаре, мы танцевали на берегу Темзы. Фонари сотнями рыдающих лун отражались в черной реке, когда я разрешила ему ехать.

- Если вы так желаете сражаться, милорд, - сказала я, трепеща от усилия говорить спокойно, - отправляйтесь, ради всего святого, во Фратрию!

Светлая кожа - его лучший барометр - вспыхнула румянцем изумления и радости.

- Во Францию, милостивая государыня?

- Не повторяйте моих слов, как полный болван, дубина стоеросовая! вызверилась я.

Теперь он побагровел, сердитый закатный румянец предвещал бурю.

- Я не болван! Даже для вашей добрейшей милости!